Николай ЮРЛОВ (generalporuchik) wrote,
Николай ЮРЛОВ
generalporuchik

Судьба генерала Андогского



Смута в России меняла людей


Одним из прототипов главного героя «Августа четырнадцатого» офицера Генерального штаба Воротынцева вполне мог бы послужить для Солженицына полковник Андогский. Служба в штабе армии генерала Самсонова, а до войны — блестящая карьера в Николаевской академии Генерального штаба. В офицерской среде — это, бесспорно, образованнейший русский военный. Первый диплом им был успешно защищён на юридическом факультете Петербургского императорского университета в самом конце XIX века.


Но если бы у «Красного колеса» вдруг появилось продолжение на фоне теперь уже Гражданской войны, вряд ли бы писателя заинтересовал Александр Андогский. Смута в России меняла людей, и Андогский не исключение. Он — фигура чрезвычайно противоречивая, неоднозначно воспринимаемая в белом сопротивлении. Сам в этом убедился, когда по сусекам и по амбарам скудных документальных источников «накопал» всё-таки кое-какой материал.

Вот небольшой кусочек из моего очерка о генерале-изгнаннике, который по иронии судьбы готовил по особой военной программе (нечто вроде «Курса молодого бойца») наследного принца Хирохито, августейшего долгожителя, будущего императора Страны восходящего солнца.

                                                                                                       ***
О мастерстве профессора, способного преподносить военную науку предельно доступно, пробуждая интерес у слушателей, в среде офицеров ходили легенды. Кроме того, в Русской армии генерал успел понюхать пороху, став кавалером многих боевых орденов, командовал полком, выполнял обязанности начальника стрелковой дивизии. Пожалуй, лучшего претендента на должность начальника штаба в Ставке адмирала Колчака (Начштаверха) трудно было подыскать. Этими высокими полномочиями, включая разработку важнейших операций, и намеревался наделить его Верховный правитель России.

И наделил бы, если бы не пикантное обстоятельство. В период 1917-1918 годов случилось Александру Ивановичу быть военным экспертом на унизительных переговорах с немцами. На высокообразованного генерала обратил внимание сам Лев Троцкий, а после подписания Брестского мира утвердил начальником академии, подотчётным только ему, народному комиссару по военно-морским делам.

Но протеже доверия наркома не только не оправдал, но и подвёл: при эвакуации из Екатеринбурга в Казань академия почти в полном составе перешла на сторону Владимира Каппеля и разделила судьбу участников белого сопротивления.
Красный фигурант, неожиданно высветившись в биографии белого генерала, мог придать делу крайне нежелательный оборот.

Сослуживцы, как могли, защищали «самого талантливого генштабиста». Они отправляли адмиралу докладные записки, где уподобляли службу при большевиках с деятельностью «Александра Невского, ездившего в Орду к татарам, чтобы спасти своё княжество от разорения и гибели». От следствия над профессором красноречивые реляции уберегли, но стремительного продвижения по служебной лестнице он не получил, если не считать временной должности первого генерал-квартирмейстера в Ставке и возвращения к руководству академией.

Академию Генерального штаба Александр Иванович действительно сохранил как учебную и боевую единицу. Более того, в Екатеринбурге именно у него имелся реальный шанс изменить ход русской истории. Для фронтового офицера, который с боями прорывался из окружения по лесам Восточной Пруссии, особого бы труда не составило объявить время «Ч» и захватить всем известный Ипатьевский дом, где находился в заточении последний русский царь. Требовалось лишь скоординировать действия преподавателей и слушателей, когда авангарды Чехословацкого корпуса вплотную подходили к уральскому городу. Почему этого выступления не случилось, понять можно: семьи военспецов оказывались заложниками у всевидящих и всеслышащих органов. И боевые офицеры, не раз смотревшие смерти в глаза, как правило, пасовали. Растерялись «академики» — что ж, подсуетились красные…

Андогскому ещё относительно повезло. Картину зверств, которые, как в фильме ужасов, были срежиссированы в каменном подвале, он уже не увидел, а в эмиграции, в Харбине, мог только слышать рассказы очевидцев. Среди раскиданных вещей и предметов оказалась георгиевская ленточка — как некий укор русскому офицерству, так и не исполнившему в июле 1918 года свой долг до конца.

Зураб Церетели, скульптурная композиция «Ипатьевская ночь»


Tags: Русская история
Subscribe

  • Вопросы, вопросы...

    (1200-я запись) Один наш тиражный писатель, долгое время творивший «в стол», обозначил некую тенденцию, суть которой в том, что…

  • Точно орденская лента

    (Фенологическое) Теплынь в сибирских краях — какая только летом случается, и первыми на неё среагировали бабочки крапивницы. Одна из них…

  • Цукер-дуля

    (Дневниковое) В первых числах февраля на Ивановском рынке я видел, как мужик заталкивал в багажник иномарки мешок сахара. «Надо же, какой…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments